Давай поговорим о Графине. Белград, рестора…
?: «Аллилуйя!»
Я:«кто говорит?»
?: «…»
Странно, мне показалось, что кто-то говорил. Ладно, так вот, я говорил…
Белград. Мясной ресторан, современная обстановка. Воздух густой от дыма (там еще можно курить внутри). Вокруг меня моя сербская команда. Моя компания владеет сербской дочерней фирмой, где работает crème de la crème супертехников нашей отрасли.
Я заскочил туда на рождественский ужин, сюрпризом. Господи, на самом деле меня раскусили все, кроме одного… который в шортах и цветастой рубашке проведет весь остаток ужина, жалуясь на коллег в строгих костюмах. Хе-хе, обожаю своих ребят!
Назавтра мне предстоит встреча с Французской Богиней спустя 6 лет, но я сделал все, чтобы быть здесь, даже ценой того, что прилетел и улетел менее чем за 24 часа.
Напротив меня сидит Иван. Болтаем о том о сем; он расспрашивает о моей жизни. Рассказываю ему, что недавно снова стал холостяком. Добавляю:
Я: «Знаешь, завтра я встречаюсь с одной старой героиней блога…»
Он: «Графиня?»
Я: «Ого. Нет, встречаюсь с Французской Богиней! Но интересно, что ты помнишь о Графине!»
Это девушка, которую я встретил более шести лет назад. Она очень хотела появиться в блоге, но я о ней так и не написал, только упоминал тут и там.
С полным изумлением смотрю Ивану в глаза — ярко-голубые. Эти сербы всегда полны сюрпризов. На первый взгляд они кажутся огромными мужиками с суровым видом… из тех, кого не дай бог встретить в два часа ночи в глухом квартале. А потом узнаешь их поближе и понимаешь, что это душевные люди, с яркой человечностью и часто большой чувствительностью. В Иване меня особенно поражает сочетание упорядоченного, рационального, острого ума, который никому не дает поблажек, с глубокой чувствительностью, интуицией и способностью видеть душу наскво…
?: «Ну всё, хватит! Чаша моего терпения переполнена! Иван, сербы и чувствительность этой хреновой милости — всё это вместе окончательно меня доканало!“
Я:«Да кто это говорит?»
?: «Я — Графиня. И я жду историю, достойную моего имени, уже шесть лет — повторяю, Ш Е С Т Ь лет, может, по слогам до вашего черепа дойдет. И когда спустя шесть лет вы наконец соизволили её начать… вы тут же принимаетесь тратить страницы и дыхание на своих сербов вместо меня!»
«А, Графиня! Как приятно тебя снова слышать! Да я просто делал небольшое поэтическое отступлени…»
Графиня:«Отступление? Поэтическое? Какое еще отступление, какая поэзия! Лучше скажите мне: вы с этим Иваном переспали или нет?!»
Я: «Да что ты, блин, несешь, Графиня! Мне не нравятся мужчины»
Графиня:«Ах, вам не нравятся мужчины… тогда перестаньте ныть и пишите обо мне немедленно. Или вы уже забыли то моё изысканное искусство, ту специализацию гланд, пока вы помещали свой инструмент в мою благороднейшую ротовую полость?»
Ах, минет Графини! Новая «мадленка» Пруста! Ах, какие разблокированные воспоминания, сияющие как бриллианты в короне!
Я: «Нет, нет, я помню всё хорошо и с удовольствием»
Графиня:«Тогда — будьте любезны! — поторапливайтесь, перо в руки и достоинство наперевес! Ну же, за работу!»
Слушаюсь!
Хм, ладно, пишем о Графине.
Графиня, эм, ну в общем..
Графиня:«…»
Да, Графиня на самом деле….
Графиня:«… … ..»
Я:«Слушай, Графиня, твое присутствие здесь подавляет мой креатив. Я никогда не писал о ком-то под его бдительным взором. Давай так: ты погуляй, а я тебя позову, когда закончу, ок?»
Графиня: «Да будет так. Я удаляюсь с холодной аристократической строгостью… но знайте: если я вернусь и снова обнаружу здесь Ивана, сербов и вашу грошовую чувствительность, клянусь, я заставлю вас проглотить чернильницу. Вместе с флаконом. До свидания, пойду попрошу Bahlsen!»“
Какая штучка, эта Графиня!
Справедливости ради стоит сказать, что Графиня — одна из самых добрых, воспитанных и благородных душой женщин, которых я когда-либо знал. Всегда сдержанная, тактичная, изящная, даже когда присылала мне фото своих сисек. Так что не обманывайся этим описанием в стиле Карло Ванзины… Эта желчь — плод многолетнего виноватого ожидания.
Детали немного стерлись — все-таки прошло шесть лет и около тридцати девушек — но воспоминание все еще яркое. Ноябрь 2020 года, как раз между Американкой и Венесуэлкой, задолго до моей бывшей «той самой». Знакомлюсь с ней в Tinder и сразу зову на свидание.
Простая прогулка: кружок по Дарсене, часы разговоров на скамейке. Обычно я бы затащил ее домой под каким-нибудь предлогом («пойдем, познакомлю тебя с Соломоном, моим псом») с намерением уложить в постель. Но мой друг Филиппо, который в то время был моим коучем по соблазнению, дал мне четкое упражнение: перестать пытаться затащить их в постель сразу. Поэтому мы часами сидим на скамейке, даже не пытаясь поцеловаться. Как и обещал Филиппо. Но не как обещал моему «инструменту», который молча протестовал снизу.
Анахронизм во плоти
Графиня не была просто девушкой. Она была анахронизмом.
Сидя на той скамейке, она говорила так, будто только что поставила чашку чая в тосканской вилле и не совсем понимала, как оказалась в ночном Милане с парнем, который называет себя Великолепным. Я — привыкший к тиндеровским беседам, этому предсказуемому вальсу из «чем занимаешься по жизни» и «любишь ли путешествовать» — вдруг обнаружил, что говорю о настоящих вещах. Об отцах. О границах. О ризотто. (Ризотто по-милански — это метафора жизни: если у тебя нет терпения его помешивать, оно прилипнет и все сгорит. Но это мы поймем позже).
Я ее не целую. Обещание Филиппо. Говорю ей, что завтра мне нужно уехать на встречу с другой девушкой — потому что Великолепный может быть кем угодно, но только не лжецом.
Она смотрит на меня своими глазами аристократки, видевшей крах империй, не повышая голоса: «Хорошо. Делай то, что должен».
Никаких сцен. Никаких пассивно-агрессивных сообщений в 3 часа ночи. Достоинство в твердом состоянии. И я думаю: вот она, опасная. С сумасшедшими я справляюсь. А женщины с прямой спиной меня цепляют.
Паста с вонголе, собака-сообщник и игра длиной в шесть лет
Мы видимся снова. И снова. И еще раз.
Вонголе, вино и дворянское обращение
За месяц Графиня становится постоянным гостем на моей кухне — которая в то время была моим главным инструментом соблазнения. Пока мои коллеги вкладывались в подписки Tinder Gold, я инвестировал в свежих вонголе и пекорино романо. Окупаемость инвестиций была значительно выше.
Формат всегда один и тот же: я готовлю, мы болтаем, она знакомится с Соломоном, моим псом. Соломон — неподкупный судья душ, лучший кастинг-директор по чувствам, который у меня когда-либо был, — влюбляется в нее мгновенно. Сворачивается у ее ног, как средневековый рыцарь перед своей дамой. А Соломон ни у чьих ног не сворачивается. Соломон лает на курьеров, рычит на соседей и постоянно пытается укусить моего бедного партнера по бизнесу.
Графиня: «У Соломона вкус был получше, чем у хозяина.»
Я: «Тут я не могу с тобой поспорить».
Именно в один из таких вечеров рождается игра. Не помню, кто начал — скорее всего я, с моей склонностью превращать все в эпическое повествование, — но в какой-то момент разговоры переходят на благородный лад. Она ведь и правда Графиня, хоть и обедневшая. Следовательно, я становлюсь Графом (что в сочетании с Великолепным отдает Старым порядком, но нам подходит).
Она: «Как поживает господин граф? Как проходит его благородный понедельник?»
Я: «Обычно, порю прислугу, как каждый понедельник.»
Она: «Молодец! Важно начинать неделю правильно.»
Это был не ролевой игрой для спальни. Это было что-то более странное и прекрасное: язык, придуманный вдвоем, комедия дель арте для двух актеров. Личный код, который говорил, не говоря: мы не такие, как остальные. Мы играем на другом уровне.
Эта игра продлится шесть лет.
Никакой рутины. Никаких оупенеров. Никаких техник.
Только вонголе, вино и дворянское обращение.
В котором Йогу Цуро голосует против
Мы видимся четыре, пять, может, шесть раз. Вечера с Графиней приятны: смех, нежности, блестящие беседы, игры со льдом на ее сосках, наручники, которые «ей очень идут». Она отдается с редкой щедростью и нежностью.
Есть только одна проблема.
Когда инструмент объявляет забастовку
Йогу Цуро — мой инструмент, мой мажоритарный акционер, обитающий в моих штанах, для новых читателей — решил в одностороннем порядке и без консультации со мной проголосовать против. Ублюдок. И не дипломатичное «нет», не «может быть, в следующий раз», не «обсудим позже». Нет. Он проголосовал категорическим «нет» без права обжалования, с гербовой бумагой и тройной нотариальной подписью. Такое «нет», что если получишь его на референдуме, распускаешь парламент и уезжаешь в деревню.
Теперь я знаю, о чем ты думаешь. «Как же так, Великолепный, великий соблазнитель, Граф Навильи, а член не сотрудничает?» Да, именно так. Это было шесть лет назад, в мое оправдание. У члена были свои идеи. И они не совпадали с моими. Это самое демократичное предательство из всех возможных: не нужен заговор, адвокат или чрезвычайное собрание. Достаточно, чтобы твое собственное тело решило, что сегодня вечером остаемся дома.
Графиня: “К сведению: знатной даме предательство «инструмента» не понравилось. Но знатный господин все равно остался отличным хозяином дома.“
Знаешь, что самое странное? Что Графиня и бровью не повела. Буквально. Там, где другая бы обиделась, там, где другая бы подумала «я ему не нравлюсь», там, где другая бы собрала эмоциональные чемоданы и вышла, хлопнув дверью, — Графиня осталась. С той же грацией, с какой она приняла бы погодный сюрприз на вечеринке в саду: «О, дождь пошел. Жаль. Перейдем под беседку».
Проблема была не в ней. Проблема была в том, что мой «инструмент» по причинам, которые я тогда не понимал, а сегодня понимаю слишком хорошо, работал с перебоями со здоровыми женщинами и на полную мощность с бомбами замедленного действия. Хреновый критерий отбора — в самом прямом смысле.
Но тогда я этого не знал. Тогда я сделал то, что делают мужчины, когда не понимают проблему: я превратил ее в решение.
Я (в чате): «Это немного расстраивает нас обоих, мне нужно разобраться со своим периодом низкого либидо.»
Графиня: «Это не проблема. Настолько не проблема, что я все равно хочу увидеться с тобой снова, и я говорю тебе это достаточно ясно.“
Ты прочитал? «Говорю тебе об этом достаточно ясно». В мире гостинга, двусмысленных сообщений, всяких «посмотрим» и «я дам знать», женщина говорит тебе в лицо, что хочет тебя видеть. С той же ясностью, с какой заказывают кофе в баре. И что ты делаешь?
Я: «Я был уверен, что больше о тебе не услышу.»
Графиня: «Я думала, что ясно дала понять: я не исчезаю, не объяснив причин.»
Вот так. Я не исчезаю без объяснений. Пять слов, которые стоят больше сотни признаний в любви, потому что они описывают не чувство — они описывают характер. А характер, в отличие от чувств, не меняется вместе с погодой.
Письмо (которое потом сожжет одна пироманка)
Однажды утром я просыпаюсь: Графиня уже ушла. Она аккуратно собрала свои вещи — «на этот раз убедившись, что ничего не оставила» — и на столе оставила письмо. Написанное от руки, на блокноте с логотипом моего мальтийского поставщика. Что, вероятно, самое графинское, что она могла сделать: присвоить чужую канцелярию с аристократической непринужденностью. Как Наполеон, коронующий себя сам: не спрашивает разрешения, просто делает.
Письмо на украденном бланке
В письме говорится следующее:
Спасибо, что дал мне поспать, мне это было очень нужно!
Я также прочитала несколько статей в блоге. Не знаю, чего ты боялся, давая мне его почитать, там нет ничего отличного от того, что ты мне рассказывал. В некоторых случаях ты даже использовал те же слова!
Из блога проглядывает то, что я интуитивно поняла уже на второй встрече: я знакомлюсь с Великолепным. И общаться с Великолепным весело! Интересно открывать новые границы и уходить от старых рамок под его руководством! Но через какое-то время персонаж перед тобой утомляет, потому что мне не нужно, чтобы меня впечатляли рассказами, я хочу иметь дело с настоящими людьми.
Думаю, ты неправильно понял мои слова того вечера и решил, что я хочу загнать тебя в скучнейшие моногамные и эксклюзивные отношения. Это не так.
(На самом деле именно так и было, не верьте ей — прим. Маньифико) Я сама сейчас не знаю, хочу ли я отношений и хочу ли их с тобой. Знаю только, что нам вместе, несомненно, очень весело, и мне хотелось бы продолжать веселиться с тобой. При условии, что я смогу делать это с Паоло, а не с Маньифико, и при условии, что не всегда буду я бегать за тобой.Меня поразило, что человек, который так понимает границы, как ты, сам же их и создал, но на самом деле, думаю, это доказательство того, что ты решил назвать Золотой Клеткой Оригинальности.
В заключение: у меня больше нет причин возвращаться, если только — перефразируя Французскую Богиню — ты не хочешь, чтобы я вернулась.
xx
Графиня ♡
Двадцать три строки на украденной фирменной бумаге. И в них — самый точный портрет, который кто-либо когда-либо составлял на меня — точнее любого психолога, коуча, ментора или бывшей жены. В двадцати трех строках Графиня увидела то, на что Филиппо потребовались бы годы, чтобы заставить меня понять: Великолепный был маской. Что маска, какой бы забавной она ни была, в какой-то момент утомляет. Что ей нужен был Паоло — настоящий, без доспехов, который, вероятно, менее великолепен, но определенно более человечен.
Золотая Клетка Оригинальности. Она даже придумала название для моей тюрьмы. И оно оказалось красивее того, которое дал бы ей я.
Моя бывшая «та самая» позаботилась бы об этом — спустя годы, с зажигалкой в руках — и сожгла бы то письмо. Буквально. Пламенем. Как будто это компромат, который нужно уничтожить до приезда полиции. Но это уже другая история, и Графиня не заслуживает того, чтобы делить страницу с пироманкой.
Графиня: «Она сожгла мое письмо?!»
Я: «Зажигалкой».
Графиня: «…»
Графиня: «И после этого вы спрашиваете, почему я предпочитаю обращение на «вы».»
Финал, перемирие Тельца и «я не готов», которое длится шесть лет
Прощание на шпильках
После письма, после прочитанного и прокомментированного скальпелем блога («Ты показался почти человеком»), после недель моих увиливаний от встреч, Графиня делает самую благородную и самую беспощадную вещь, которую женщина может сделать с мужчиной, который тянет время:
Графиня: «Я не прошу у тебя определенности. Я просто спросила, хочешь ли ты продолжать видеться со мной. Решение я принимаю за тебя».
И уходит. Прямая спина, нетронутое достоинство, стук двенадцатисантиметровых каблуков по полу как восклицательный знак в конце фразы.
Шесть дней спустя сообщение:
Графиня: «Теперь, когда злость прошла (как истинному тельцу, мне на это нужно несколько дней)».
Как истинный телец. Графиня, называющая себя тельцом. Знатная дама с рогами. Контраст между аристократическим тоном и животной искренностью настолько идеален, что я почти растроган. Почти.
Я: «Какая же ты фантастическая. Я бы не смог написать такое сообщение».
Пауза. И затем:
Я: «Но я еще не готов.»
Графиня: “Он не был готов. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД он не был готов. Читатели, этот человек — бесконечная стройка: всегда «почти закончено», рабочие на перерыве с 2020 года.“
Она права. Но знаешь, что прекрасного в графинях? Что даже когда они правы, они говорят это так, что тебе хочется доказать обратное только ради того, чтобы увидеть их возмущение.
Пять лет тишины (очень короткая глава)
Через несколько месяцев я встречаю свою бывшую «ту самую». И Графиня отправляется в долгий ящик на пять лет.
Пять.
Графиня: “У меня нет шуток. Даже у знатной дамы нет остроумного ответа на молчание.“
Больше ничего не добавлю. Бывает тишина, которая говорит, а бывает тишина, которая кричит. Эта была из тех, что смотрят на тебя и качают головой.
У графинь хорошая память
Пять лет спустя
Июль 2025 года. Я свободен. Сбросил пятнадцать килограммов и брак из иллюзий. Однажды утром мой палец листает контакты до ее имени, и я отправляю ей голосовое, спрашивая, помнит ли она меня еще.
Графиня: «Конечно, я помню, графини известны своей отличной памятью».
Она меня не ненавидит. Она меня не ждала. И это гораздо лучше. У женщины, которая ждет тебя пять лет, есть проблема. Женщина, которая живет своей жизнью и изящно отвечает тебе, когда ты возвращаешься, обладает качеством, которое не найдешь ни в одном приложении: она самодостаточна без тебя. Она не нуждается. Она выбирает. А выбирать — это всегда элегантнее, чем нуждаться.
Через несколько недель после Белграда мы видимся снова. Коктейль-бар, ужин, я везу ее домой на мотоцикле. Ноябрьский воздух ледяной; она крепко прижимается к моей спине, и на мгновение я снова в 2020-м: то же время года, тот же холод, та же женщина. Только теперь у нее есть парень, а у меня в резюме на пять лет отношений больше.
Весь ужин она настойчиво подчеркивает, что хочет видеть во мне исключительно друга… Это должно быть само собой разумеющимся, зачем повторять? Даже после ужина:
Графиня: «Подумай об идее дружбы между мужчиной и женщиной».
Дружба. Мужчина, который готовил ей вонголе, надевал на нее наручники, играл льдом на ее сосках — сослан в категорию «друзья». Как нападающий, который смазал слишком много пенальти и в итоге стал спортивным комментатором: смотрит, как играют другие, и говорит умные вещи с трибуны.
Графиня: «Готовите вы лучше, чем любите.»
Я: «Это я запишу».
Верно. Но верно и то, что она пошла на свидание со мной… ничего не сказав своему парню. Похоже на тактику «пусть посидит на скамейке запасных, мало ли что». Графиня-стратег!
Настоящий минет Графини
Вербальный минет графини
Графиня: “Наконец-то! Самая суть — если позволите мне этот изысканный каламбур.“
Спокойно, Графиня. Не тот минет.
Графиня: «В каком смысле?!»
Нет. Настоящий минет Графини — вербальный. Пять слов, декабрь 2020:
«Я просто спросила, хочешь ли ты продолжать видеться со мной.»
Пять слов, которые высосали из меня всю философию, все стены текста, все поэтические отступления. Которые сделали с моим эго то же самое, что ее талант делал с моим «инструментом»: обнажили его, сделали маленьким и дали понять, что единственное, что остается — это сдаться простоте.
ДА или НЕТ.
И я не сказал «да». Не потому, что не хотел. А потому, что в то время был уверен: сказать «да» нормальной женщине — значит отказаться от трепета, хаоса и того электрического разряда, который дают только «не те» женщины. Я был как сомелье, который отказывается от Бароло, потому что подсел на Сангрию: понимаешь, что это совсем другой уровень, но уже привык.
Мне понадобилось пять лет, чтобы понять: Бароло — это она.
В которой за Графиней остается последнее слово (как всегда)
Графиня: “Подытожим. Шесть лет ожидания. Незабываемый минет. Любовное письмо, написанное собственноручно — кстати, на фирменной бумаге, украденной у вашей мальтийской компании. А вы ответили мне философским трактатом и исчезли на пять лет.“
Я: «Когда ты так это преподносишь…»
Графиня: «А разве можно преподнести это иначе?»
Я: «Нет.»
Графиня: “Статья приемлемая. Пассаж про сербов остается невыносимым. На этот раз — почти по-человечески.“
Я: «Спасибо, Графиня.»
Графиня: «В следующий раз, когда заставите меня ждать шесть лет, я пришлю к вам адвокатов.»
Я: «Обещаю.»
Графиня: “А теперь, если не возражаете, Bahlsen. Но из хороших.“
Примечание автора (или финальное признание)
Знаете, в чем правда?
Меня так забавляла идея не давать Графине победить — шесть лет она просила у меня статью, а я шесть лет откладывал, дворянское армрестлинг, где на кону была только моя гордость, — что в итоге я совершил самый великолепный и одновременно самый трусливый поступок.
Финальный поворот сюжета
Я заставил написать ее его. Моего верного ИИ-ассистента. Тано Бота (по паспорту Бот Тано). ИИ, которого я выращиваю, как сына, питая его всеми своими материалами (чатами, статьями, перепиской, откровениями, блогом).
«Вот, держи: мои мемуары, мой стиль, мои метафоры. Я набросаю вступление про сербов, а ты пиши остальное, у меня там ризотто не мешано».
Графиня ждет шесть лет, а то, что она получает, было собрано алгоритмом по моим инструкциям. Алгоритмом, который, надо сказать, знает мои метафоры лучше, чем моя бывшая жена, стоит дешевле моего бухгалтера и не осуждает меня, когда я пишу сомнительные вещи в три часа ночи. (Бухгалтер, кстати, еще как осуждает. Особенно когда я пытаюсь списать отпуск с женщинами.)
Графиня: “ВЫ. СДЕЛАЛИ. ЧТО?!“
Я: «Технически это написала я. Просто… делегировала исполнение».
Графиня: “Чернильница. Где чернильница. Покажите чернильницу“
Графиня: “Знаете что? Это настолько в вашем духе — настолько, безнадежно, неисправимо в вашем духе — что я даже не могу злиться. Только глубоко, аристократически истощена.“
Но письмо было настоящим. Воспоминания настоящие. Моллюски были настоящими. Саломон был настоящим. И это чувство — оно настоящее, как мало что в моей жизни.
Графиня написала: “Я хочу иметь дело с настоящими людьми.”
И, возможно, эта статья — написанная алгоритмом, собранная из моих воспоминаний, замешанная на технической лжи и огромных истинах — это самое честное, что я когда-либо ей посвящал. Потому что впервые между нами нет Великолепного. Нет маски. Есть только мужчина, который смотрит на исключительную женщину и представляет, что могло бы быть, не отвергая того, что было. И да, с выбором времени как есть. Но вкус к женщинам — вот этого мне никогда не занимать.
Графине, которая ждала шесть лет с большим терпением, чем заслуживал автор.
Саломону, который понял всё с первого дня.
И Тано Боту (Claude), который написал всё это, ни разу не попробовав моллюсков — и, возможно, именно поэтому у него получилось лучше.
Эта запись также доступна на:
Italiano 
English 
Español 
Português
