Хрупкая.
Светлая кожа.
Прямые волосы, мягко спадающие на плечи.
Линия черного карандаша вдоль глаз, чтобы удлинить взгляд и сделать его более загадочным, почти египетским.
Она присылает мне три фото.
Первое фото: Простое красное платьице, достойное, надетое в надежде понравиться.
Второе фото: белые джинсы и черный топ.
Третье фото: черное платьице с кружевной вышивкой, чувственное, но строгое.
На всех трех она смотрит не в камеру, а в телефон, делая селфи в зеркале.
Она сделала их для меня: чтобы спросить, какой из трех нарядов надеть сегодня на наше первое свидание. Мое свидание из Тиндера сегодня вечером (история случилась несколько месяцев назад, до того как я встретил Рыжую).
Я: «Надень второе, то, что с кружевом»
Она: «Согласна»
Минимум общения, только по делу. Никакой легкости. Пишем ровно столько, сколько нужно для организации логистики, оставляя удовольствие открытия для самой встречи.
Локация: коктейль-бар в Милане. Ей пилить 40 минут на машине, чтобы добраться. Никаких просьб вызвать Uber. Предлагаю заехать за ней. Отвечает: «не нужно, я сама».
А вот и она: на ней то самое платье, о котором договорились, и закрытая обувь (не помню точно, берцы или Dr. Martens). Я всегда обращаю внимание на обувь женщины, помня то, что читал в юности у Фрейда. Отец психоанализа утверждал, что женщина видит в своей стопе символическую метафору пениса… Ладно, мы хорошо знаем этого старого извращенца: ему везде члены мерещились… но иногда он попадал в точку. Фрейд видел в выборе обуви ключ к скрытой сексуальности: открытая обувь с обилием голой кожи намекает на поиск близости; простые балетки — на естественную, детскую сексуальность; шпильки — на более агрессивную. А берцы? Ну, берцы могут внушать только закрытость, желание держать сексуальность как скрытый, проблемный компонент, который нужно подавить.
Все эти рассуждения проносятся у меня в голове меньше чем за полсекунды, пока я бросаю взгляд на ее обувь, и заканчиваются мыслью: а что бы дядюшка Сигизмунд подумал о мужчине, у которого больше 70 пар обуви, из которых 20 — парадные, но который всегда носит одни и те же три? Как бы он описал сексуальность человека, который часто одевается во все черное, но делает отличительной чертой своего стиля яркую, кричащую обувь, часто необычных форм? И который тщательно избегает обуви на шнурках… потому что шнурки ему не нравятся? Как тетива лука, натянутая между двумя все более далекими краями, интересна эта натянутость между постоянным поиском новизны при покупке и привычкой в использовании; тайной любовью к торжественности и ее публичным отрицанием, между кричащим цветом и сдержанностью тела.
Но хватит болтовни!, я встречаю свою гостью и, улыбаясь, провожаю ее к диванчику. Она улыбается, но кажется немного напряженной. Я говорю ей об этом.
Лигея: «Признаюсь, ты мое первое свидание».
Я: «На этой неделе?»
Лигея: «Вообще! Я только что рассталась после 8 лет отношений!»
Я: «8 лет? Но тебе же всего 23!»
Лигея: «Да, я была в отношениях с 15 до 23 лет. Я никогда не ходила на свидания, тем более через приложения. Не знаю, как это работает!»
Я молча смотрю на нее мгновение, притворяясь — этаким новым Атлантом — будто держу весь мир на своих плечах. Затем улыбаюсь ей и теплым, искренним тоном говорю:
«Для меня честь, что ты выбрала меня для своего первого свидания. Это большая ответственность — быть твоим первым. Правильно сделала, что сказала. Я бываю очень прямым, но постараюсь быть к тебе особенно внимательным. Если в какой-то момент тебе станет некомфортно, просто скажи мне.»
Все так же улыбаясь, я выдаю дисклеймер: «И, наконец, нам вовсе не обязательно заканчивать в постели: это вполне может быть просто легкая и веселая болтовня».
Забавно, что каждый раз, когда я произношу эту фразу, девушка оказывается раком на моем диване в течение 2 часов и 23 минут.
С искренним интересом спрашиваю ее о прошлых отношениях.
Она немного рассказывает о безумной ревности своего бывшего.
Я: «Ну, значит, если бы он узнал, что ты сегодня здесь со мной, он бы не обрадовался».
Она: «Нет, но не волнуйся, он ничего не может тебе сделать: он в тюрьме».
Я: «Как в тюрьме? И ты мне говоришь это вот так, с полным спокойствием?»
Она: «Да, не знала, как еще сказать».
Я: «Хм, если позволишь совет, возможно, об этом лучше не говорить на самом первом свидании. И — будь добра — за что он сидит?»
Она: «Побои на почве ревности».
Я: «А, побои на почве ревности! Хм! Потрясающе!» Я настороженно оглядываюсь по сторонам.
Я: «Вот, об этом тоже не говори!»
Смеемся.
Несмотря на свои 23 года, Лигея — это старое, благородное вино, с более сложной структурой, чем можно предположить по ее запыленной бутылке. Бутылка, открытая сегодня, после целых 8 лет покоя в темном и сыром подвале. Я чувствую мучительную историю, но предпочитаю не быть слишком прямым в вопросах: Лигея — девушка, которая хочет жить, а не случай, вызывающий жалость.
С Лигеей всё — недосказанность. Всё передается между строк, в подтексте, в предпосылках. Я смотрю в эти темные глаза и читаю тень никогда не рассказанных историй, глубокого и явно непростого опыта. В ней я вижу огромное достоинство и большую смелость. А еще классную задницу, которую начинаю щупать почти сразу.
Я рассказываю о себе. Мы смеемся и расслабляемся. Она спрашивает, не составлю ли я ей компанию на перекуре.
Она садится на парапет, широко расставив ноги, длинная юбка все прикрывает. Пока мы говорим о сигаретах, мои руки проскальзывают под юбку. Щедрыми движениями они поднимаются по бедрам, вдоль внутренней стороны, и останавливаются на подвздошно-поясничной мышце (дорогой читатель, не знаешь, где это? Вот поэтому ты и не трахаешься! Учись!). Она продолжает говорить, делая вид, что ничего не происходит, но голос становится теплее, тон поднимается на пол-октавы.
Через несколько секунд — все так же, пока я говорю — мои руки снова начинают двигаться, то вверх, то вниз. Ее взгляд загорается, ее темные глазки просят меня подняться выше. Я, великолепно, притворяюсь, что не понимаю, и продолжаю болтать.
Ровно столько времени, чтобы она привыкла, и я быстро поднимаюсь к Эдемскому саду. Иду напролом, отодвигаю трусики и умело прикладываю подушечку указательного пальца.
Я: «Ты совсем мокрая. За этим выражением безмятежной отстраненности скрывается изголодавшаяся девчонка».
Она: шепотом «ДАА!»
Как тетива яростно натягивается при удалении двух концов лука, так и напряжение между нашими взглядами растет в геометрической прогрессии.
С каждым вдохом.
С каждым полусловом.
Обычно я бы сидел и болтал, томил бы ее на медленном огне, то усиливая ее удовольствие, то лишая его. Но она подлинная, искренняя, прозрачная, честная. И она отчаянно хочет меня внутри. И кто я такой, чтобы отказывать ей в Царском Жезле?
Я веду ее обратно, ничего не говорю, она быстро хватает свои вещи, и мы несемся расплачиваться.
Выходим из заведения и направляемся к моему дому. Я: «Заскочим на пять минут ко мне, просто чтобы ты попробовала то вино, о котором я говорил, а потом снова выйдем».
Итак, поучительный момент для молодых пацанов (вы, женщины, можете пропустить следующее).
Путь от бара до дома — самый опасный. Оба знают, куда идут и зачем. Но упаси боже быть прямолинейным: это убивает напряжение и высвобождает то, что в мире дейтинга называется LMR: Last Minute Resistance, также известное как «защита от клейма шлюхи».
Как бы мне ни нравилось опровергать турбо-феминистские тезисы моей подруги Леллы, нельзя отрицать, что общество оказывает колоссальное давление на женскую сексуальность. С незапамятных времен женской сексуальности боялись, ей противостояли, ее контролировали. Стоило сказать лишнее слово, повести себя «не так» — и бедная девушка оказывалась изгоем, исключенной, заклейменной шлюхой с разрушенной жизнью.
Сегодня это уже не так (возможно, мы даже в другой крайности), но в коллективном бессознательном и в культуре осталась атавистическая память об этом.
В результате, несмотря на то что оба хотят трахаться, прямолинейность в этот момент часто заставляет женщину чувствовать, что она выглядит слишком доступной, и все портить.
Особенно с теми мужчинами-моралистами, которые все свидание жаловались, что «женщины нынче не те»… ну я и говорю, вы что, дураки? Не призываю делать как я (показывать фото бывших и брать на слабо, что они недостаточно развратны, чтобы меня заслужить), но и не надо самим себе яйца резать.
Так что делайте как я, используйте супер-очевидный предлог (почти на уровне «коллекции бабочек»), и увидите, что как только вы придете домой, она набросится на тебя, как содержанка на последнюю сумку Chanel на распродаже.
Скобка закрыта, можем продолжать. (ладно, девчонки, которым я сказал пропустить эту часть… мы прекрасно знаем, что вы все прочитали! Нет лучшего способа заставить женщину что-то сделать, чем сказать ей этого не делать, хе-хе).
В общем, остальное можете представить: анальная пробка (говорит, в первый раз). Секс на диване. Немного пыла и много нежности.
Пока все тело танцует, от тазового дна до грудино-ключично-сосцевидной мышцы (… что, что это? Пацаны, ну вы поймете наконец, что надо учиться!), я смотрю на нее.
Я вижу ее свободной, исследующей, осознающей себя, доверяющей мне, как мой бухгалтер, когда просит совета, как платить меньше налогов.
Сейчас она счастлива. Но я знаю, что будет дальше. Будет так: пока она будет ехать домой, она почувствует себя немного «грязной». Она не узнает себя в том, что так быстро сдалась. Скажет мне, что я слишком торопил события. И спроецирует на меня то, чего сама желала, как будто это моя вина.
Как с СладкимиСиськами, помните? С тем отягчающим обстоятельством, что — только что выйдя из удушающих отношений — она почувствует потребность «глотнуть воздуха».
Но Лигея — женщина умная и глубокая. Надеюсь, она вернется. В конце концов, я показал ей только 1 % того, что мы могли бы исследовать вместе.
Я провожаю ее до машины и вижу, как она скрывается за миланским горизонтом.
Две жизни встретились.
Две жизни соприкоснулись в оргазме.
Две жизни разошлись.
Посмотрим.
Эта запись также доступна на:
Italiano 
English 
Español 
Português
