Хрупкая.
Светлая кожа.
Прямые волосы, мягко спадающие на плечи.
Линия черного карандаша вдоль глаз, чтобы удлинить взгляд и сделать его более загадочным, почти египетским.
Она присылает мне три фото.
Первое фото: простое красное платьице, достойное, надетое в надежде понравиться.
Второе фото: белые джинсы и черный топ.
Третье фото: черное платьице с кружевной вышивкой, чувственное, но строгое.
На всех трех она смотрит не в камеру, а в телефон, делая селфи в зеркале.
Она сделала их для меня: чтобы спросить, какой из трех нарядов надеть сегодня на наше первое свидание. Мое свидание из Тиндера сегодня вечером (история случилась несколько месяцев назад, до того как я встретил Рыжую). Девушка, которая — вместо того чтобы выйти в первом попавшемся наряде — спрашивает твоего совета, какой надеть, уже статистическое исключение в цивилизации автоматических свайпов в Тиндере.
Я: «Надень второе, кружевное»
Она: «Согласна»
Минимум общения, только по делу. Никакой легкости. Пишем ровно столько, сколько нужно для организации логистики, оставляя удовольствие открытия для самой встречи.
Локация: коктейль-бар в Милане. Ей пилить 40 минут на машине, чтобы добраться. Никаких просьб вызвать Uber. Предлагаю заехать за ней. Отвечает: «не нужно, я сама».
А вот и она: на ней то самое платье, о котором мы договорились, и закрытая обувь (не помню точно, берцы или Dr. Martens). Я всегда поглядываю на обувь женщины, помня то, что читал в юности у Фрейда. Отец психоанализа утверждал, что женщина видит в собственной стопе символическую метафору пениса… Ладно, мы все знаем этого старого извращенца: ему везде мерещились члены… но иногда он попадал в точку. Фрейд видел в выборе обуви ключ к скрытой сексуальности: открытая обувь, обнажающая много кожи, намекает на поиск близости; лаконичные балетки — на естественную, детскую сексуальность; шпильки — на более агрессивную. А берцы? Ну, берцы могут говорить только о закрытости, о желании спрятать сексуальность как нечто скрытое, проблемное, что нужно подавить.Обувь — это эротическое резюме, выставленное напоказ: человек ходит внутри своей сексуальности каждую минуту, даже не зная об этом.
Все эти рассуждения проносятся в моей голове меньше чем за полсекунды, пока я бросаю взгляд на ее обувь. И завершаются мыслью: дядюшка Зигмунд, что бы ты подумал о мужчине с более чем 70 парами обуви, из которых 20 парадных, но который носит всегда одни и те же три? Как бы ты описал сексуальность мужчины, который часто одевается в total black, но доверяет отличительную черту своего стиля ярчайшей, кричащей обуви, часто необычных форм? И который тщательно избегает носить обувь со шнурками… потому что шнурки ему не нравятся? Как тетива лука, натянутая между двумя все более удаляющимися концами, интересно это напряжение между постоянным поиском новизны в покупках и привычностью в использовании; между тайной любовью к церемонии и ее публичным отрицанием, между кричащим цветом и сдержанностью тела.
Но хватит болтовни!, я встречаю свою гостью и, улыбаясь, провожу ее к диванчику. Она улыбается, но кажется немного напряженной. Я говорю ей об этом.
Лигея: «Признаюсь, ты мое первое свидание».
Я: «На этой неделе?»
Лигея: «Вообще! Я только что рассталась после 8 лет отношений!“
Я: «8 лет? Но тебе же чуть за двадцать!“
Лигея: «Да, я была в отношениях, которые длились всю мою взрослую жизнь и даже захватили несколько лет юности. Я никогда не ходила на свидания, тем более через приложения. Я не знаю, как это работает!“
Я молча смотрю на нее мгновение, притворяясь — этаким новым Атлантом — будто держу весь мир на своих плечах. Затем улыбаюсь ей и теплым, искренним тоном говорю:
“Для меня честь, что ты выбрала меня для своего первого свидания. Это большая ответственность — быть твоим первым. Правильно сделала, что сказала. Я бываю очень прямым, но постараюсь быть к тебе особенно внимательным. Если в какой-то момент тебе станет некомфортно, просто скажи мне».
Все еще улыбаясь, я выдаю дисклеймер: «и, наконец, мы вовсе не обязаны закончить в постели: это вполне может быть легкой и веселой беседой».
Любопытно, что каждый раз, когда я произношу эту фразу, девушка оказывается раком на моем диване в течение 2 часов 23 минут. Вероятно, существует математическая формула, которая все еще ждет своего Римана.
С искренним интересом я спрашиваю ее о прошлых отношениях.
Она рассказывает мне немного об абсурдной ревности своего бывшего.
Я: «ну, значит, если бы он узнал, что ты сегодня здесь со мной, он был бы не в восторге»
Она: «Нет, но не волнуйся: он ничего не может тебе сделать. Его депортировали за границу».
Я: «Как это, депортировали? И ты говоришь мне это так, с такой невозмутимостью?“
Она: «да, не знаю, как еще это сказать»
Я: «Хм, если позволишь совет, возможно, об этом лучше не говорить на самом первом свидании. И — если не секрет — за что его депортировали?“
Она: «побои на почве ревности»
Я: «а, побои на почве ревности! Хм! Фантастика!» Я оглядываюсь по сторонам, настороженно. «Вот, и это тоже не говори!»
Мы смеемся. Мы смеемся, потому что иначе пришлось бы встать и уйти; а никто из нас не имеет ни малейшего намерения это делать.
Несмотря на то что Лигее чуть больше 20 лет, это вино старое, благородное, с более сложной структурой, чем может показаться по его запыленной бутылке. Бутылка, открытая сегодня после почти 10 лет покоя в темном и сыром подвале. Donnafugata, забытое в глубине полки винного бара, который упорно подавал всем Просекко. Я чувствую мучительную историю, но предпочитаю не быть слишком прямым в вопросах: Лигея — девушка, которая хочет жить, а не случай для сочувствия.
С Лигеей всё — недосказанность. Всё передается между строк, в подтексте, в предпосылках. Я смотрю в эти темные глаза и читаю тень никогда не рассказанных историй, глубокого и явно непростого опыта. В ней я вижу огромное достоинство и большую смелость. А еще классную задницу, которую начинаю щупать почти сразу.
Я рассказываю ей о себе. Мы смеемся и расслабляемся. Она просит меня выйти с ней покурить.
Она садится на парапет, широко расставив ноги, длинная юбка прикрывает всё. Пока мы говорим о сигаретах, мои руки проскальзывают под юбку. Щедро поднимаются по бедрам, по внутренней стороне, и останавливаются на подвздошно-поясничной мышце (дорогой читатель, не знаешь, где находится подвздошно-поясничная мышца? Вот почему ты не трахаешься! Учись!). Она продолжает говорить, делая вид, что ничего не происходит, но голос становится теплее, тон поднимается на полтона.
Через несколько секунд — все еще разговаривая — мои руки снова начинают двигаться, то поднимаясь, то опускаясь. Ее взгляд загорается, ее темные глазки просят меня подняться выше. Я, Великолепно, делаю вид, что не понимаю, и продолжаю говорить.
Ровно столько времени, чтобы она привыкла, и быстро поднимаюсь к долине Эдема. Иду прямо, сдвигаю трусики и умело прикладываю подушечку указательного пальца.
Я: «ты вся мокрая. За этим выражением безмятежной отстраненности извивается похотливая свинка“
Она, шепотом: «ДААА!»
Как тетива яростно натягивается при удалении двух концов лука, так напряжение между нашими взглядами экспоненциально растет.
С каждым вдохом.
С каждым полусловом.
Обычно я бы остался там говорить, томил бы ее на медленном огне, то усиливая ее удовольствие, то отказывая в нем. Но она подлинная, искренняя, прозрачная, честная. И отчаянно хочет меня внутри. А кто я такой, чтобы отказать ей в этом?
Я веду ее обратно внутрь, ничего не говорю, она быстро берет свои вещи, и мы несемся платить.
Выходим из бара, направляясь ко мне домой.
Я: «заскочим на пять минут ко мне, просто дам тебе попробовать то вино, о котором говорил, а потом выйдем».
Вот, дидактический момент для молодых пикаперов (вы, девушки, можете пропустить следующее).
Путь от бара до дома — самый опасный момент. Оба знают, куда и зачем они идут. Но не дай бог сказать об этом прямо: это убивает напряжение и провоцирует то, что в мире дейтинга называют LMR — Last Minute Resistance, также известное как «защита от шлюхи». Мистери (да, тот, что в цилиндре и из «Игры») написал об этом полруководства.
Как бы мне ни нравилось опровергать турбо-феминистские тезисы моей подруги Леллы, нельзя отрицать, что общество оказывает колоссальное давление на женскую сексуальность. С незапамятных времен женской сексуальности боялись, ей противостояли, её контролировали. Достаточно было полуслова, одного неверного жеста — и бедная девушка оказывалась изгоем, её клеймили шлюхой, а жизнь была разрушена.
Сегодня всё иначе (возможно, мы даже впали в другую крайность), но в коллективном бессознательном и в культуре осталась атавистическая память об этом. Парадокс современности: свободная женщина, которая — чтобы позволить себе отдаться — все еще должна притворяться, что не хочет этого. Три тысячи лет Библии, Тридентского собора и свекровей не стряхнешь за два поколения MeToo.
Следовательно, несмотря на то что оба хотят трахнуться, быть откровенным в этот момент часто приводит к тому, что женщина чувствует, что выглядит слишком распутной, и все летит к чертям.
Особенно с теми моралистами-мужчинами, которые весь вечер жаловались, что больше нет женщин, как раньше… но я говорю, вы что, идиоты? Не говорю делать, как я (который показываю фото своих бывших и бросаю им вызов, достаточно ли они шлюхи, чтобы заслужить меня), но и не отрезать себе яйца самостоятельно.
Так что делайте, как я, используйте супер-очевидную отмазку (почти на уровне коллекции бабочек), и увидите, что, как только доберетесь домой, она набросится на вас, как шугар-бэби на последнюю сумку Chanel со скидкой.
Скобка закрыта, можем продолжать. (Ладно, девчонки, которым я сказал пропустить эту часть… мы прекрасно знаем, что вы все прочитали! Нет лучшего способа заставить женщину что-то сделать, чем сказать ей этого не делать, хе-хе).
В общем, остальное можете представить: анальная пробка (говорит, в первый раз). Секс на диване. Немного пыла и много нежности.
Пока все тело танцует, от тазового дна до грудино-ключично-сосцевидной мышцы (… что, что это? Пацаны, ну вы поймете наконец, что надо учиться!), я смотрю на нее.
Я вижу ее свободной, исследующей, осознающей себя, доверяющей мне, как мой бухгалтер, когда просит совета, как платить меньше налогов.
Сейчас она счастлива. Но я знаю, что будет дальше. Будет так: пока она будет ехать домой, она почувствует себя немного «грязной». Она не узнает себя в том, что так быстро сдалась. Скажет мне, что я слишком торопил события. И спроецирует на меня то, чего сама желала, как будто это моя вина.
Как со СладкимиСиськами, помните? С тем отягчающим обстоятельством, что — только что выйдя из удушающих отношений — она почувствует потребность «глотнуть воздуха».
Но Лигея — женщина умная и глубокая. Надеюсь, она вернется. В конце концов, я показал ей только 1 % того, что мы могли бы исследовать вместе.
Я отвожу ее на машине и смотрю, как она исчезает в миланском горизонте.
Две жизни встретились.
Две жизни соприкоснулись в оргазме.
Две жизни разошлись.
Посмотрим.
Эта запись также доступна на:
Italiano 
English 
Español 
Português
